Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Несколько дней тому назад старец Зосима и Спиря юродивый, ревнуя об освобождении святой обители от нового Мамая — так величали воеводу Мещеринова эти два старца, — забрали себе в голову смелую мысль: пойти по стопам приснопамятных иноков Пересвета и Осляби и так или иначе добыть нового Мамая. Для этого они ночью вышли из монастыря и, никем не замеченные, добрались до стрелецкого стана. Стрельцы спали. Спали даже часовые. Зосима и Спиря подползли к палатке воеводы и только было хотели войти под полог, как проснулась спавшая у самого входа в палатку воеводская собака, залаяла на ночных посетителей и разбудила воеводу. Озадаченные неожиданностью, старцы хотя тут же разрубили бердышом череп собаки, но, услыхав тревогу во всем лагере, должны были поспешить назад в монастырь… Из воеводской палатки раздался выстрел, и Зосима, вскрикнув и схватившись за бок, был подхвачен сильными руками юродивого.

Зосима находился между жизнью и смертью. «Безребрая», как выражался Исачко сотник, уже махала косою над головой раненого, только Спиря «ей, шельме, тертого хрену подносил», и она бегала от божьего человека, как черт от ладану.

Окна в келье открыты, чтобы легче дышать больному. Откуда-то, должно быть с монастырской стены, доносится полупьяное напеванье:

Ах, ты шапка, ты шапка моя.

Одново сукна с онучею…

Это Исачко, от скуки подвыпивший, сидел на затинной пищали, глядел на море и мурлыкал свою любимую песенку «про шапку»: ратным людям дозволялось выпивать вне правил монастырского устава об «утешении».

«Ти-ти-вик! Ти-ти-вик!» — пропискнула ласточка.

Спиря, сидевший около раненого в глубокой задумчивости, поднял свою косматую голову. Ласточка, влетевшая в окно, села на засохшие прутья освященной вербы, заткнутые за образа, и поглядывала своими изумленными глазками.

Раненый открыл глаза и блуждал ими по потолку.

«Ти-и-вик! Ти-и-вик!»

— Это ее душенька, — как бы про себя пробормотал раненый.

— Чья? — спросил Спиря тихо.

— Ейная… она за мною прилетела.

Спиря перекрестился. Снова тихо в келье. Косые лучи солнца сквозь открытое окошко падали на лежавшее на маленьком аналое, рядом с Евангелием, Распятие. Там же лежал и знакомый нам череп.

— Кровь… все кровь… лужи крови… и на траве кровь… на кустах… солнышко встало, и оно кровавое… А она разметалась… лежит… а головы нет… где голова? Кто ее унес?.. Он сам унес… Господи помилуй!

Это раненый не то бредит, не то вспоминает что-то. Вздрогнул юродивый, слушая эти непонятные слова, глянул на череп, и на нем играли косые лучи солнца.

Ласточка снялась с вербовых прутьев, покружилась по келье и с писком выпорхнула за окно. Раненый открыл глаза.

— Это к моей смерти, — сказал он и поглядел на юродивого осмысленными глазами.

— В животе и смерти Бог волен, — отвечал последний.

— Нет, мой конец пришел… «конец приближается»… Будет, пожито… гораздо пожито…

Раненый перекрестился и снова взглянул на юродивого.

— Не хочешь ли испить? — спросил последний.

— Хотел бы…

Юродивый поднялся, чтобы подать кружку с питьем.

— Нет, не того, — отрицательно покачал головою больной.

— Чего ж тебе?

— Крови бы пречистой…

Юродивый посмотрел на него с удивлением: не бредит ли де? Нет, не бредит: глаза глядят разумно, жар прошел.

— Христовой бы кровушки перед смертью, — пояснил больной.

— Причаститься захотел?

— Да, душа алчет и жаждет… Исповедай меня, брате святый.

Юродивый задумался. Он вспомнил слова архимандрита, когда изгоняли из монастыря Геронтия с попами, «будем друг у дружки исповедываться, перед лицем Господа, как крины сельнии исповедуются»…

— Добре, брате. Кайся Господу, — сказал он и встал.

Затем, встав перед аналоем на колени, он начал читать предысповедную молитву. Больной тихо повторял за ним. «Се ми одр предлежит, се ми смерть предстоит, суда Твоего бою-слышались молитвенные слова, которые перебивал доносившийся со стены монотонный напев:

Ах, ты шапка, ты шапка моя…

— Великий грех у меня давно лежит на душе, тяжкий грех! Ох, какой тяжкий! — начал больной после молитвы. — Сорок лет, словно жернов на шее, волоку я этот грех и доволок до могилы. Ни днем, ни ночью, ни во пиру, ни в беседе, ни за четьем-петьем церковным, ни за келейною молитвою не отваливался от моего сердца этот горюч алатырь-камень. Вот так и стоит она передо мною, кровавая, и шепчет: «За что погубил меня? Куда ты девал мою голову?» Ох, тяжко! Смертушка моя, как тяжко!

Он помолчал, как бы собираясь с силами. Юродивый тоже молчал, хотя губы его шевелились. Ласточки задорно щебетали за окном, как будто силясь одна другую переговорить, словно бы у них шла речь о предметах такой важности, как сугубая аллилуйя.

— Был я княжово роду, воеводин сын княжич и воеводич, — продолжал больной, тяжело вздохнув. — Рос я в холе и воле, не ведал сызмальства ни судержу, ни суперечины, был батюшковым любимым сынком, а у матушки мизинчиком. Таким и вырос, таким и до окаянства дошел. Из воеводича и княжово сына я сам стал воеводою и князем: лет сорок тому будет, как я воеводою назначен был. Послан я был в те поры на воеводство в Муром…

— В Муром! — изумленно перебил его юродивый.

— В Муром… И спознался я в те поры с некоею женою благородною. Муж ее числился в моем полку, да только все обретался в нетях. И как спознался я с тою женою, и нача мя искушати бес, нагнал на меня слепоту и окаянство лепоты ради женки той. «Убей, — говорит, мужа и возьми себе жену». День и ночь в бдении и тонце сне не отходил от меня бес: «Изведи да изведи мужа того».

— Муж тот был из роду Хилковых? — спросил юродивый глухим голосом.

Больной испуганно приподнялся на своем ложе и так же испуганно глядел на юродивого.

— Ты почем знаешь, что он был Хилков? — спросил он в свою очередь.

— Знаю, — был короткий ответ. — Кайся дале…

Голова больного снова опустилась на изголовье, и он глубоко вздохнул.

— Вижу, что тебе Бог все открыл, — продолжал он более покойным голосом, — и мое покаяние дойдет до Бога с твоими молитвами, человече святый.

— Не говори этого, — строго перебил юродивый, — я — сосуд сатании, и грехам моим несть числа.

— Ин будь по-твоему… — Больной снова тяжело вздохнул и продолжал: — Обошел меня бес, распалилась плоть моя окаянная, и я положил в душе извести того человека.

— Спиридона Иванова, сына Хилкова, мужа Настенькина? — подсказал юродивый.

— Ты и ее знаешь? — вздрогнул больной.

— Знал… ну?

— Ну, и пришел я к ней однова ночным временем, и утаились мы с